Как мошенники работали 2 000 лет назад — и почему римлянам пришлось писать против них отдельные законы

«Отдыхать, а не заниматься делами»

Гай Каний приехал в Сиракузы ничего не делать и не скрывал этого. Отдыхать, а не заниматься делами, повторял он, и, судя по тому, с каким удовольствием Цицерон это отметил, повторял часто. Всадник, человек, по аттестации того же Цицерона, не лишённый остроумия и достаточно начитанный: сословие с имущественным цензом, стоявшим к концу Республики на четырёхстах тысячах сестерциев, притом что в помпейской таверне на стене нацарапано: за один асс здесь пьют, за два будешь пить получше, а за четыре — фалернское. Между этими двумя числами лежит примерно всё, что нужно знать о том, кого сейчас будут обманывать.

Город для такого приезда подходил идеально. Сиракузы были крупнейшим и, по словам Цицерона, красивейшим из греческих городов, настолько большим, что о нём говорили: он состоит из четырёх огромных городов сразу. Остров, отрезанный от остального города узким проливом и снова пришитый к нему мостом, с домом царя Гиерона, в котором обыкновенно селились римские преторы, и с источником Аретусой на самой оконечности — пресная вода невероятной величины, полнейшая рыбы, отгороженная от моря каменной насыпью, иначе волна накрывала бы её целиком. Ахрадина с форумом, портиками и широкой сквозной улицей. Тиха, самая людная часть, с огромным гимнасием. Неаполь с театром наверху и статуей Аполлона Теменита, огромной и прекраснейшей. Гавани здесь были почти вписаны в застройку, входы у них разные, а на выходе они сходились и сливались.

Каний рассказывал по городу, что хочет купить садовое имение. Место, куда можно звать друзей и где никто не докучает визитами, — формулировка его собственная, и в ней слышно человека, у которого хватает средств, чтобы главной его проблемой были посетители. Слух разошёлся быстро, как и должен был.

Банкир, которому был должен весь город

К нему пришёл некий Пифий, ведший в Сиракузах банковское дело. Имя греческое, и это единственное, что о нём известно: ни происхождения, ни возраста, ни того, чем он кончил.

Что такое банкир того времени, стоит представлять точно, потому что дальше это работает как инструмент. Argentarii держали лавки-конторы на форуме и возле рынков, вели книги на вощёных табличках, записывая дату и каждую операцию; книги эти считались документами высшей достоверности и принимались в судах как неоспоримое доказательство. Если обе стороны сделки держали счёт у одного банкира, никаких монет вообще не пересыпали: сумма переносилась с одного счёта на другой. А часть их ремесла состояла в том, чтобы кредитовать покупателей на торгах, ручаться перед продавцами и потом взыскивать с покупателя. То есть держать в должниках половину города.

Пифий сказал, что сады у него не продаются. И тут же добавил, что Каний может пользоваться ими как своими, если захочет, — а заодно позвал его назавтра туда обедать. Каний согласился.

Дальше идёт единственное место, где Цицерон заглядывает за кулисы. Пифий, который как банкир пользовался расположением у людей всех сословий, созвал к себе городских рыбаков и попросил их на следующий день ловить перед его садами. И сказал им, чего он от них хочет. Что именно он им сказал, в тексте нет; там ровно эта фраза, и на ней всё.

Обед

Римский день отсчитывался часами от рассвета. Работа кончалась к исходу седьмого часа, восьмой отдавали баням, а с восьмого-девятого начиналась cena, главная трапеза, которая могла тянуться до темноты и дальше, если превращалась в настоящий пир. Цицерон отмечает, что Каний пришёл вовремя.

Обедали в такие вечера в триклинии: три ложа буквой П вокруг центрального стола, обыкновенно на девять человек, возлежа на левом локте, опираясь на подушки и беря еду правой рукой. Открытая сторона подковы оставалась для прислуги, оттуда входили и выходили. Само право возлежать за столом принадлежало свободному гражданину; кто ниже, ел сидя или стоя. Обед в домах такого достатка шёл тремя переменами: сперва закуски — яйца, оливки, латук, редис, вино с мёдом; потом жаркое, тушёное мясо или рыба с сезонными овощами под гарумом, соусом из перебродивших на солнце рыбьих внутренностей; потом сладкое. Вино в римском мире подделывали системно: Плиний, перечисляя, чем его подкрашивают и чем «исправляют» — щёлочной золой, солью, толчёным мрамором, — заключает, что настоящего вина не пьёт даже знать, и удивляется, что после стольких ядов оно ещё и нездорово. Обо всём этом застолье у Цицерона сказано одно слово: накрыто было роскошно.

А перед глазами стояло множество лодок.

Рыбаки подходили один за другим, каждый со своим уловом, и рыбу сваливали к ногам Пифия. Не подносили, не передавали, а бросали к ногам, как отдают долю тому, на чьей воде работают.

«Скажи на милость, что это, Пифий? Столько рыбы? Столько лодок?» — спросил Каний.

«Что удивительного? — ответил тот. — Здесь, в этом месте, вся рыба, какая есть в Сиракузах; здесь у неё пресная вода; без этой виллы им не обойтись».

(Здесь и дальше латынь приведена по тексту Цицерона, русские передачи — рабочий перевод редакции.)

Легенда была выбрана безошибочно. Сиракузская рыба имела имя: Архестрат из Гелы советовал есть элопса непременно в славных Сиракузах, ибо там он наилучший, а в округе города с эллинистического времени работали установки для лова и переработки тунца — Оньина, Портопало, Вендикари, Пакино, — то есть промысел здесь был поставлен на поток. Приезжему не нужно было ничего проверять: он и так знал, что в Сиракузах рыба это серьёзно. Ему показали, где именно.

Каний загорелся и стал требовать, чтобы Пифий продал имение.

Стоит понимать, чем именно он загорелся. Приморские рыбные садки были у римской знати чистой страстью: Варрон замечает, что их дорого построить, дорого заселить и дорого содержать, Лукулл прорубил канал через гору у Неаполя, чтобы впустить в свой садок море, а после его смерти одна только рыба в его прудах была оценена в четыре миллиона сестерциев. Краснобородку кормили с рук. Цицерон в письмах к Аттику язвительно звал таких аристократов piscinarii, рыбоводами, тритонами садков. Канию предлагали место, о котором в Риме будут говорить. Доходность тут не интересовала никого.

Пифий сначала упирался. Потом уступил.

Богатый и охваченный желанием покупатель заплатил столько, сколько продавец захотел, и взял имение со всем оснащением. Никакого мешка с монетой в этой сцене нет: nomina facit, расчёт провели записями по счетам. Вечер, стилос, воск. Книги при этом вёл человек, чьей профессией было вести книги.

Дело закрыто.

Пустая вода

На другой день Каний позвал друзей и приехал сам пораньше.

Он не увидел ни одной уключины.

Сосед, живший рядом, оказался единственным человеком во всей истории, который сказал ему правду, и сказал её, не понимая, что говорит. Каний спросил, не праздник ли сегодня у рыбаков. «Никакого, насколько я знаю, — ответил тот. — Но здесь никто никогда и не ловит. Я и вчера удивлялся, что случилось».

Дальше в тексте стоит фраза, ради которой, надо думать, Цицерон всё это и записал: «Каний вскипел; но что он мог сделать?»

Ни о суде, ни о возврате денег, ни о какой-либо ответственности Пифия источник не сообщает ни слова. Дальнейшая судьба обоих неизвестна. Для человека история кончилась ничем, кроме злости.

Формулы, которых ещё не было

Ответ на «что он мог сделать» Цицерон даёт сам, и он юридический: Гай Аквилий Галл, его коллега по претуре и близкий человек, ещё не издал тогда формул о злом умысле. Подходящего иска в природе не существовало. Обманутый мог быть сколь угодно прав и сколь угодно богат — прийти к претору ему было не с чем.

Формулы появились позже; традиционно их связывают с преторой Аквилия в 66 году до н. э., хотя часть исследователей относит иск к девяностым-восьмидесятым годам. На вопрос, что же такое злой умысел, Аквилий отвечал коротко: когда одно изображается, а другое делается. Определение, к которому обед с рыбаками подходит так плотно, что кажется, будто с него и списано.

Инструмент вышел узкий, и римляне это понимали. Иск об умысле был субсидиарным: он давался, только если никакого другого средства нет. И срочным: предъявить его надо было в пределах года. Взыскание шло в простом размере, без всякой кратности. Зато осуждение влекло infamia, бесчестье с последствиями вполне материальными: путь в должности закрыт, защита у претора ограничена, свидетельствовать нельзя. И ответчик мог этого избежать, просто вернув полученное. Римляне довольно рано сообразили, что для человека, живущего расположением людей всех сословий, страшна не сумма, а публичная потеря лица.

Само определение оказалось тесным очень скоро. Та же формула про «одно изображается, другое делается» стоит в Дигестах под именем Сервия Сульпиция Руфа, и там же на неё возражает Лабеон: обойти человека можно и без всякой инсценировки, без лодок и рыбаков. Его формула шире — всякая хитрость, обман, ухищрение, применённые к тому, чтобы обойти, ввести в заблуждение, обмануть другого. Ульпиан двумя веками позже подвёл черту одной строкой: определение Лабеона верно.

Одним иском дело не ограничилось, потому что дыр было много и все разные. Ещё в 192–191 годах до н. э. закон Плетория дал иск против тех, кто обманом склонил к сделке человека младше двадцати пяти лет: первая римская норма, вставшая на защиту целой категории людей просто по их возрасту. Сулла в 81 году до н. э. провёл закон о подлогах, накрывший ровно два состава — подделку и сокрытие завещаний и порчу монеты. Эдикт курульных эдилов обязал продавца открыто и точно объявлять, чем болен и чем плох выставленный на продажу раб, кто из них беглый, кто бродяга, — причём отвечать продавцу приходилось независимо от того, знал он о пороке или нет; войлочный колпак на голове раба означал, что гарантий не даётся никаких, и цена соответственно падала. А в III веке появился стеллионат, уголовный состав для всего остального: там, где недостаёт названия преступления, мы предъявим стеллионат. Признание, что перечислить все схемы заранее невозможно, тоже пришлось оформить законом.

В 533 году всё это собрали в Дигесты Юстиниана, откуда мы, собственно, и знаем текст преторского эдикта дословно. Претор в нём обещает помощь против изворотливых и коварных, которые повредили другим некоей хитростью, — чтобы ни их злонамеренность не была им прибыльна, ни чужое простодушие не было для этих других убыточно. А сама формула звучит так:

Если будет заявлено, что нечто совершено со злым умыслом, и по этим обстоятельствам не будет другого иска, и основание покажется справедливым, — я дам суд.

Канию эта строчка уже не досталась: когда именно был его обед, Цицерон не говорит — только что формул тогда ещё не было; а от них до Дигест — почти шесть веков. Сама история старше двух тысяч лет примерно на век: Цицерон записал её в 44 году до н. э., адресуя трактат сыну, и записал как пример в разборе вопроса, обязан ли продавец говорить то, что знает. Он был уверен, что обязан. Рядом он ставит родосского хлеботорговца, который знает, что следом за ним идут другие суда с зерном, и должен решить, молчать ли ему на голодающем острове. И дело Тиберия Клавдия Центумала, продавшего дом, о сносе части которого уже было предписание авгуров: там покупатель, Ланарий, пошёл в суд, судьёй был Марк Катон, отец знаменитого Катона, и решил он просто — раз продавец знал о пороке вещи и не сказал, пусть возмещает.

Разница между Ланарием, получившим своё, и Канием, не получившим ничего, не в уме, не в осторожности и не в том, кого обманывали изящнее. Она в том, что для одного случая нужная формула уже была, а для другого её ещё не написали.

Каждая защита в этой истории появилась задним числом. Формулы о злом умысле — после того, как Каний уже расплатился записями по счетам. Закон Плетория — после того, как обманутых двадцатилетних стало достаточно, чтобы это заметил Рим. Стеллионат — после признания, что перечислить схемы заранее невозможно. Список римских норм против обмана читается как список людей, которым уже не помогли.

Скорость с тех пор изменилась, порядок — нет. Про новую схему обычно рассказывают тогда, когда она уже сработала, и человек, на котором она сработала, не был ни глупее, ни беспечнее прочих. Ему нечем было проверить: он оказался в своём вечере раньше, чем для этого вечера написали формулу.

Выйти из такой очереди усилием воли нельзя — за столом невозможно самому себе выдать иск, которого ещё не придумали. Но то, что человек не успевает удерживать в голове сам, сегодня вполне можно доверить технике. Раз новые способы обмана берутся из технологий, оттуда же разумно брать и защиту.

Мы делаем Амулет ради этого: чтобы понимание приходило вовремя — пока разговор ещё идёт и решение ещё можно отменить. Меньше догадок, больше времени и возможность задать вопрос до того, как в чьих-то книгах появится запись.

Хочу такую защиту